Вечер у Сухомяткина

приняла его руку... приняла совсем не так, как во дворце, для пожатия при знакомстве... ему показалось, будто была готова исполниться какая-то давняя и невысказанная мечта. Слишком несбыточная и заветная, чтобы признаться в ней даже себе самому... Антон Григорьевич взял девушку за талию, ощутил пробежавший по телу электрический разряд... и повёл, закружил Аню, с ужасом чувствуя, как деваются неизвестно куда непринуждённость и лёгкость, как становятся угловатыми движения, а ладони начинают мерзко потеть. ""Изба"-то вроде некрепкая, - пронеслось в голове. - И выпил всего рюмки три..."
Хотя на самом деле он уже понимал, что вино тут ни при чём.
Песня из "Твин Пикс", всегда до сих пор казавшаяся ему нечеловечески длинной, в этот раз кончилась, едва зазвучав. Панама отвёл Аню за стол, отвесил ей деревянный поклон - и почувствовал, что умрёт, если немедленно не закурит.
- Где тут у вас можно?.. - спросил он Марину, изобразив пальцами характерное движение курильщика.
- На кухне, - ответила Марина и вручила ему в качестве пепельницы пустую консервную баночку. - Направо по коридору и до конца.
Сама она - что шло отчасти вразрез с прочими её ухватками - не курила. Панама взял баночку и вышел за дверь. Мельком отметил про себя, что в ванной горел свет, и отправился разыскивать кухню.
Коридор, на всём многометровом протяжении которого не горело ни единой лампочки, был, что называется, "ещё тот". Антон Григорьевич дважды сворачивал не туда, натыкался на коляски и детские велосипеды и в конце концов оказывался в тупике. Почти отчаявшись, он запеленговал кухню по лунному лучу, проникавшему сквозь окно.
Он не стал зажигать свет. Столики, шкафчики и газовые плиты, длинной шеренгой затаившиеся в потёмках, казались вместилищами таинственных смыслов. Луна за окном то снопами лила яркое серебро, то совсем пряталась за летящими облаками, то просвечивала сквозь них, чертя в небесах иероглифы непонятных пророчеств. Антон закурил, сделал две затяжки, положил сигарету на край баночки - и благополучно забыл её там. Он смотрел на свои ладони и пробовал вспомнить, как обнимали они гибкое и сильное Анино тело, как осязали тепло... Ему
захотелось одновременно заплакать и засмеяться. Где-то на другом континенте на реках лопался лёд и течение вырывалось наружу, к небу и солнцу. Антон подхватился с табуретки, на которую было присел, и закружился по кухне под отголоски музыки, едва слышно доносившиеся из тёмного коридора. Аня незримо танцевала с ним вместе.
Это, конечно, была глупость и форменное мальчишество, которому серьёзные люди если и поддаются, то всего на мгновение. Антон Григорьевич остановился, потёр руками лицо и сказал вслух:
- Старый козёл.
Однако улыбаться не перестал.
Дорогу назад он нашёл частично ощупью, частично по памяти. Когда впереди показались прихожая и Маринина дверь, Панама увидел, что свет в ванной всё ещё горел. И

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52